alexander_konev

Category:

Дэвид Бентли Харт и «богословие красоты»

  

Относительно метода Харта, я бы сказал, что его смещение акцента с экзистенциального на эстетическое выглядит, на мой взгляд, не очень убедительным, как и всё его прочтение и интерпретация христианства. Процитирую этого автора:

“… «Символ», извлеченный из запутанности множества своих контекстов, — это чистая прозрачность, полное бессилие красоты, пасующей перед безликим блеском абстракции. Все то несводимое, что остается в символе, так же совершенно беспомощно, заморожено в великом море «беззначности», в своем бесконечном дрейфе по направлению к идеальности. Однако «эстетическое» богословие действительно помогает сохранять целостность исторической специфики христианства. И хотя богословие красоты может дать место разговору о «символе» во многих отношениях — в терминах таинства, иконы или реального присутствия, — оно должно любой ценой противостоять странному слиянию возвышенного и мимолетного, образующему «символическое». А если так, то с самого своего начала данная книга будет уходить прочь от «символического» и идти против него, против его минорного Aufhebung и против его раскрытия глубин внутри глубин. Богословие всегда должно оставаться на поверхности (эстетической, риторической, метафорической), где, в конце концов, все и происходит.

Если же богословие красоты согласуется с конкретным и особенным, пренебрегая всяким мышлением, которое полагало бы свою веру в абстракциях и обобщениях, то оно по необходимости противоборствует практикам, которые просто распределяют нарративы по раздельным категориям повествования и метафизики, мифа и значения, символа и реальности — и на этом успокаиваются; более трудная практика подхода к нарративам, заранее готовая оказаться в проигрыше по отношению к уникальному, не вмещающемуся в категории и не сводимому, куда более плодотворна (и терпима). Красота, когда она не подчинена символической структуре, обращает внимание на те детали поверхности, те нюансы и упрямые особенности, которые отличают одну историю от другой, один нарративный момент от другого, а потому препятствует пустой болтовне о «природе» религиозного языка или религиозной истины. Если христианство и впрямь содержит в себе «эстетический принцип par excellence» то абстракция — это вещь наиболее противоположная той истине, которую оно предлагает, и смертельная для нее. Этим, возможно, обеспечивается наилучшее определение метафизики, в оскорбительном для нее смысле: непреклонная воля к абстрактному. Так понятая «метафизика» не располагает настоящим именем для красоты и если вообще может считаться с ней, то лишь в терминах бесформенной идеальности, которая, говоря эстетически, есть единственно истинное безобразие: лишенность формы…”


Я хотел бы по этому поводу заметить, что роль символа не в том, чтобы создать «странное слияние возвышенного и мимолетного», а в том, чтобы соединить частное событие с универсальностью реальности. То, к чему ведёт символ, это не идеально-возвышенное, а то универсальное, что определяет смысл реальности. Внимая частному нарративу, человек внимает ему потому, что видит в нём присутствие того, что имеет значение для его жизни, то есть в конкретности узнаёт универсальность. Если бы детали «поверхности» и «нюансы» рассказа не присутствовали бы в важнейших структурах бытия, а через них в жизни слушателя, то они не были бы важны для его жизни, а потому были бы просто проигнорированы им. Харт принижает понятие абстрактного, представляя его так, будто оно в жизненном смысле нереально; но если абстрагирование было произведено правильно и со вниманием, то оно будет являть собой то, что реально в наивысшей степени, что всегда присутствует в жизни. Человек слушает рассказ потому, что видит в нём эту реальность, а если бы рассказ представлял только конкретное и особенное, то он просто никем бы не был услышан. 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded