Александр Конев (alexander_konev) wrote,
Александр Конев
alexander_konev

Category:

Карл Ранер: «Мысли о возможности веры в наше время»

Сокращённый и свободный перевод первой половины статьи Карла Ранера «Thoughts on the possibility of belief today» из 5-го тома собрания статей Theological Investigations)



Конечно, тайна Бога неисчерпаема, и возможности веры всегда безграничны. При этом надо понимать, что я говорю сейчас о вере в подлинном смысле слова, которая возникает как результат личного решения и ведёт к перемене сердца, а не о такой вере, которая обусловлена, например, принадлежностью к среднему классу или социальным конформизмом.


Сам я должен признаться, что всегда был верующим, и никогда не имел никакого серьёзного повода к тому, чтобы оставить веру. Я родился католиком, вера была передана мне традицией, внутри которой я жил, а потом стала моим личным решением. То, что я католик — находится в самой глубине моего сердца, и понять, почему именно это так, я не могу; здесь необъяснимая для меня тайна Бога. Можно сказать, что я никогда не имел причины перестать быть тем, кто я есть — то есть, я не имел причин отказаться от веры.


Я понимаю, что есть люди, у которых есть причины для того, чтобы уклониться от того пути, на котором они были раньше. Но если человек изменяет свой способ жизни и духовный путь без каких-либо серьёзных причин, то он тем самым оказывается неверен своей жизненной ситуации и выпадает в пустоту, где его духовная глубина будет не более, чем та, которую имеет тень человека. Чтобы не изменять самому себе, человек должен отдать себе ясный отчёт в том, что именно у него есть, и что необходимо сохранить до тех пор, пока необходимость обратного не будет доказана.


Простые религиозные практики и опыт, не подвергшийся рефлексии, сами по себе не могут обосновать истинность традиции перед лицом критического вопрошания разума. Но одно для меня никогда не подлежало сомнению: то, что досталось нам в наследство, не может быть обменяно на пустоту повседневной суеты, духовное безразличие и мрачный скептицизм. Если же и менять наше достояние, то только на что-то более сильное, что сделает нас свободнее и приведёт к более яркому свету.


Унаследованная вера всегда будет подвержена искушениям. Но я всегда воспринимал такого рода искушения как вопрос: «не хочешь ли и ты оставить меня?», на который мне нечего было ответить, кроме как «Господи, к кому мне идти?». Я всегда понимал, что единственным поводом к тому, чтобы оставить веру, могут быть только чёткие доказательства обратного ей — а такого рода доказательств мне никто никогда не представил за всю мою жизнь.


Конечно, моя жизнь не обошлась без многих огорчений и трудностей. Но ни одна из этих трудностей не могла быть аргументом против моей веры — для такого аргумента потребовалась бы не меньшая глубина понимания ситуации и внутренне достоинство, чем обладает то, против чего направлен аргумент.


Да, я встретил много интеллектуальных затруднений в конкретных дисциплинах, таких как история религии, библейская критика, история Церкви — и надо сказать, я пока ещё не обнаружил прямого и ясного выхода из этих затруднений. Но всё равно: все эти проблемы были слишком частные, и по своей значимости они не могли быть основанием для фундаментального решения по поводу веры. Моя вера не зависит от того, что экзегеты думают по поводу первой главы книги Бытия, и я не считаю решения Папской Библейской Комиссии или Конгрегации Вероучения последним словом мудрости. Но вообще-то, все эти затруднения не имеют прямого отношения к проблеме веры. Есть искушения куда более серьёзные.


Но эти искушения, если человек встретит их честно и со смирением, как раз и порождают подлинно христианскую веру. Искушения затрагивают самую глубину сердца, и становятся «родовыми муками» христианского существования. Они делают человека свободным, но не дают окончательной уверенности в этой свободе. Они заставляют его чувствовать себя хрупким, бедным, ощущать боль своей природной контингентности. Человек может видеть себя окружённым бесконечным океаном тьмы, погружённым в непроглядную ночь. Постоянно он ощущает свою зависимость от чисто биологических факторов, от нелепых социальных обстоятельств, от традиции (даже когда сам противоречит этой традиции). Он чувствует смерть внутри себя, смерть, обосновавшуюся посреди его жизни. Он осознаёт неизбежность смерти, теряет молодость и силы, видит увядание своих идеалов, ему надоедают умные беседы о жизни и о науке. В общем, единственным настоящим аргументом против христианства является этот жизненный опыт — опыт такой тьмы.


Мне всегда виделось, что за спиной всех технических аргументов, которые образованные люди обращают против христианства, в качестве априорного предварительного суждения, подпирающего научные аргументы, стоит опыт жизни, омрачающий дух и сердце и разворачивающий в сторону отчаяния. Этот опыт старается как-то объективировать себя, выразиться языком науки. И не очень даже важно, насколько его научные доводы весомы сами по себе. А что на это может ответить христианство?


Если посмотреть на ответ христианства, то он очень прост сам по себе, несмотря на всю сложность догматических доктрин и моральной теологии. Ответ такой: «Есть великая Тайна, которая сообщает себя человеку, оставаясь при этом Тайной. Бесконечное, невыразимое и непостижимое Бытие, имя которого Бог — дарит себя, оно очень близко к человеческой душе, находящейся посреди её собственного опыта конечности и пустоты». Эта близость объясняется не только благодатью, но и исторической реальностью Бога, ставшего человеком. Человек же переживает тайны христианской веры благодаря своему опыту погруженности в абсолютную Тайну и принятия её. Он переживает это как невыразимую близость, а не как палящий огонь суда. Из пустоты и ничтожества извлекает его не суд, а самоотверженная любовь. Но этот ярчайший свет может показаться более тёмным, чем сама тьма: ведь для его принятия могут потребоваться все силы нашей души и сердца.


Хотя полной уверенности относительно Бесконечной Полноты и Абсолютного Света человек не достигает, разве не будет более разумно ему держаться за свет, а не за тьму, держаться за счастье, а не за адскую муку собственного существования?  Если я должен отказаться от христианства, то что мне предлагается взамен? Доблестное принятие бессмысленности и абсурда человеческого существования? Хорошо, допустим, что это благородно и доблестно, а значит, обязывает человека к принятию. Однако, ведь тогда должно существовать что-то благородное и доблестное? Но откуда ему взяться в пучине бессмысленности и абсурда?


В любом случае, любой, кто подлинно принимает саму жизнь (даже если он поверхностный позитивист), тем самым принимает и Бога: ведь принять себя по-настоящему — значит осознать бесконечность своей пустоты, непредсказуемость своей судьбы, и в конце концов, молчаливо принять Того, кто принял решение заполнить бездонную пустоту Своей бесконечной полнотой. Принять свою реальность — значит уже принять, пусть ещё неосознанно, Свет благодати, который может осветить жизнь. Христианство, по сути, означает ясное выражение того, что ещё в трудноразличимом образе представляет собой всякая подлинность человеческой жизни. Христианство — это оптимистическое осознание и принятие тайны человека. И тогда какова может быть причина для того, чтобы не быть христианином? Я знаю только одну такую причину — это отчаяние, грех, живущий во мне. И он давит на меня, ослабляет, сталкивает в болото серого скептицизма, так что у меня даже не хватает сил на протест против «обычного» существования. Он побуждает забыть о бесконечном вопросе, который мы собой представляем. Скептицизм старается просто избежать этого вопроса, он стремится утонуть в суете обыденности.


Я не хочу сказать, что в повседневной жизни нет места для честности и смиренного исполнения долга, что тоже может быть формой «анонимного христианства». На самом деле, такой «анонимный» христианин иногда даже лучше может понять суть христианства, чем тот, кто официально является христианином. А формальная принадлежность к христианству, в свою очередь, может скрывать бегство от Тайны, а не принятие её.


Но если грех станет решающим аргументом, который парализует оптимизм веры, то чем я заменю христианство? Только отчаянием, тьмой и смертью. А почему я должен верить в то, что бесконечность пустоты и смерти более подлинна, чем бесконечность Бога? Да, сдаться собственной пустоте будет легче, чем довериться Благословенной Тайне. Но более ли доблестно, истинно и благородно это будет? Нет! Истина сияет только там, где она освобождает и зовёт ввысь. Она — счастье и сила человеческого существования. Меня поглотили бы мрак и отчаяние, если бы истина не дала мне силы верить в неё и призывать её.


Я вижу вокруг себя тысячи людей, знаю разные культуры и исторические эпохи, которые не были экплицитно, выраженно христианскими. Я предвижу время, когда христианство уже не будет свойственно Европе и миру. И, как ни странно, это меня не пугает. Почему? Потому что я везде вижу ещё и безымянное христианство, и потому что я не вижу, в чём моё эксплицитное христианство противоречит этому безымянному. Что я вижу в моём христианстве, так это ясное осознание и законченное выражение всего того, что в виде любви и истины живёт в мире. Я не думаю, что нехристиане глупее меня или что у них меньше доброй воли. Трусливый агностицизм и пустой скептицизм — это ещё не всё многообразие остального мира, но только две отдельные возможности среди множества прочих. Причём эти возможности — самые трусливые и из всех возможных: ведь воздержание от решения тоже является решением, причём наиболее пагубным.


Tags: Карл Ранер, вера, духовность, теология
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments