alexander_konev

Category:

Карл Ранер о возможности веры в наше время (перевод статьи, продолжение)

У меня нет причин рассматривать христианство лишь как одну в ряду разных жизненных философий. Постарайтесь понять, в чём именно смысл христианства! Внимайте тому, что христианство может рассказать о себе! Слушайте его рассказ, но только слушайте со всей сосредоточенностью духа и сердца! Если вы это сделаете, то тогда уже никогда не обнаружите ни в одной другой философии жизни ничего благого, истинного и искупительного, чего бы вы не нашли также и в христианстве. Конечно же, вы можете внимательно выслушивать все идеи и учения, что обращаются к вам и к чему-то призывают вас, можете внимать всему, что расширяет горизонт вашего ума, обогащает и просвещает. Но это всё либо не решит последнего вопроса человеческого существования, вопроса о смерти — либо вы сможете найти это и внутри христианства, когда глубоко и внимательно изучите его. 

Возможно, вы обнаружите, что, строя свою концепцию христианства, вы не смогли достичь исчерпывающего синтеза всех направлений, стилей жизни и произведений искусства. И тем не менее, вы не сможете найти неразрешимого противоречия между аутентичным христианством, с одной стороны, и разными допустимыми стилями жизни и всем тем, что делает человека счастливым — с другой стороны. Это важно, потому что это значит, что в каком-то смысле вы одновременно можете быть христианином и «язычником». Не по-католически было бы говорить, что может быть только один законный источник знания и опыта. Христианство ведь учит тому, что в том, что находится под властью Бога, возможно подлинное многообразие, над которым человек не властен. А это значит, что синтез такого многообразия и человеческого существования всегда в течение нашей жизни останется незавершённой задачей. Следовательно, нужно понимать христианство как универсальное послание истины, которое не может уместиться ни в какой отдельной форме, и которое говорит «нет» только тому, что отрицает его, но никогда не отрицает ни одного позитивного утверждения или жизнепонимания. Христианство универсально, оно всё собирает и сохраняет. Единственное, что запрещено христианством, это замыкание человека в своей ограниченной природе и отказ верить в то, что человеку дарована Богом бесконечность, благодаря чему finitum est capax infiniti.[1] 

Я знаю, что универсальность, абсолютная истина и свобода христианства иногда толкуется христианскими фарисеями и книжниками как основание для необходимости бесконечной полемики против всех остальных стилей жизни и мнений. Однако же, не стоит обращать внимания на этих несчастных, потому что христианство — бесконечно широко. Оно отличается от других религий тем, что менее всех других печётся о деталях, поскольку всегда говорит только о главном — но делает это в таком сиянии истины и такой отваге, даровать которые может только сам Бог, абсолютный, непостижимый и бесконечный, который готов стать внутренним светом творения, если только творение согласится принять его. 

Мы, христиане, не воспринимаем нехристиан как тех, кто по собственной глупости или злобности принял ошибку за истину. Мы не считаем, что их ситуация является чем-то странным в нашем мире истории и становления, находящемся ещё в пути к «окончательному состоянию». Мы думаем, что в глубине своих сердец они затронуты (или, по крайней мере, могут быть затронуты) бесконечной благодатью Бога, желающего спасти всех. Вечная благодать Бога уже задала этим людям вопрос о том, согласны ли они принять Бога, но сами они ещё не поняли, что являются людьми, которых призвал Бог вечной троической жизни. Если мы это понимаем, а также понимаем, что мы получили то выраженное в человеческих словах Откровение, которого те люди ещё не услышали, то тогда мы осознаём и то, что эта благодать накладывает на нас огромную ответственность. К ним был обращён вопрос, хотя они не обрели ещё веры, выраженной в ясных категориях. Но мы, в отличие от них, уже имеем официальное Откровение, и если какие-то другие люди являются ещё только «анонимными христианами», то это никак не значит, что мы сами не должны быть христианами совершенно эксплицитно и официально.  

То, что Бог во Иисусе Христе при императоре Августе в одном конкретном месте земли сам захотел войти в сотворённый им мир как Богочеловек, самым личностным и радикальным образом, дабы заполнить пустоту человека бесконечным бытием Бога — это невозможно было предвидеть или вывести априори из гипотетической способности человеческой природы. Все эти конкретные вещи — это историческое апостериори. Но даже до того, как мы получили апостериорные подтверждения тех свидетельств, которые дал нам Иисус из Назарета, нам не очень трудно было бы поверить в то, что он — Сын Божий. 

Почему? Во-первых, доктрина ипостасного соединения не содержит в себе ничего мифологического. Никакой мифологии нет и в утверждении, что бесконечность Бога дарована человеку в трансценденции духа, или в том, что бытие Бога более реально, чем реальность конечных вещей. Также не носит мифологического характера высказывание о том, что само-трансценденция (которая в нас присутствует лишь в своём становлении) достигла своего максимума в одном определённом человеке, который абсолютно реален как человек, поскольку обладает свободной волей, сознанием, историчностью, почитал Бога и принял мученическую смерть, а также о том, что в этом человеке самосообщение Бога и его самоотдача тварной духовной природе осуществилась непревзойдённым и уникальным образом. Это не будет никакой мифологией, если я скажу: есть человек, жизнь которого даёт мне основание верить не только в то, что Бог принял бесповоротное решение подарить себя мне и каждому творению, наделённому духом, но и в то, что этот дар был решительно принят творением. Онтологический смысл этого события выражается Ипостасным соединением, уникальным деянием Бога, которое указывает собой на предельную реализацию человечности. 

То, что Бог соделал в Иисусе Христе, не перестаёт быть великой Тайной — но от этого не становится мифом. Здесь нет ничего похожего на греческие легенды или антропоморфические рассказы, согласно которым Бесконечный и Непостижимый Бог использовал человеческую плоть, чтобы достичь «со второй попытки» того, с чем он не справился в качестве просто Творца и правителя вселенной. 

Более того, надо помнить, что согласно христианскому учению об отношениях между Богом и творением, автономия последнего находится не в обратной, а в прямой пропорции по отношению к зависимости творения от Бога. Поэтому Иисус, человечность которого стала собственной для вечного Логоса — в наивысшей степени человек, который сошёл в наибольшие глубины человеческой реальности, подлинно принял смерть и остался наиболее совершенным выражением человечности. Если мы осознаём, что наиболее точное самопонимание человека состоит в том, что он наделён способностью стать самовыражением Бога, то нам не так трудно будет понять, что реализовалась эта возможность именно в Иисусе Христе и ни в ком другом. Ибо когда ещё человек, живший в период, освещённый светом истории, заявлял, что в нём произошло это событие? Кто ещё своей жизнь, смертью и воскресением, а также ответной любовью, которую он вызвал у бесчисленного количества людей, дал нам духовное подтверждение такого заявления? Разве благодаря Иисусу, о котором говорит Библия, я не осознаю себя партнёром в этом взаимном дарении себя Богом и духовным творением? И почему тогда мне не признать, что эта взаимосвязь партнёрства в Иисусе с самого начала стала настолько радикальной, что человек теперь уже не просто принадлежит Богу как некто далёкий принадлежит своему Создателю, но принадлежит как тот, кто полностью выразил себя в ответе, причём этим ответом стало само Слово Божие? Если всё указывает на это и ничто этому не противоречит, то почему мне признать истину этого?

Кто, помимо Иисуса, даст отвагу для этой веры, которая мне так нужна, и основания для которой исходят из глубины трансценденции, созидаемой Божией благодатью? Если и есть в истории мира пункт Омега, к которому стягивается вся история (здесь я использую термин Тейяра де Шардена) — то разве не будет разумно искать его именно в Иисусе из Назарета? Разве абсурдно будет увидеть это в Иисусе, который в момент смерти полностью передал себя в руки Отца, и которому не нужно было обсуждать тонкие проблемы философии именно потому, что он сам в себе созерцал тайну и знал о ней всё? Разве абсурдно видеть точку Омега в Том, кто осознавал себя Сыном и понимал, что его смерть послужит примирению мира? Нет ни одного аргумента, который заставил бы человека поверить, что Бог абсолютным образом присутствовал в Иисусе из Назарета. Вера свободна только тогда, когда это вера во что-то историческое и контингентное. Принять идеи всерьёз как экзистенциально истинные можно, только если они стали плотью и кровью — и тогда можно поверить в Иисуса Христа, который воплотил то, что было наиболее прекрасным замыслом о человеке, и благодаря которому мы можем понять, что означает слово «человек». 

  [1] Конечное обрело способность к бесконечности.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded