alexander_konev

Category:

Отношение символической коммуникации к пяти базовым моделям понимания Откровения (по Эвери Даллесу)

Символический язык можно постараться использовать для того, чтобы усилить достоинства каждой из моделей и смягчить её недостатки. 

Пропозициональная модель и символический язык

Те теологи, которые понимают Откровение согласно пропозициональной модели, считают, что наделение символического особым значением подвергает риску понятие истинности Откровения. Именно полисемия символов, которую мы отмечали как достоинство символических форм, кажется им подозрительной. Они считают, что Откровение должно предоставлять ясные и недвусмысленные истины, а иначе в них невозможно будет верить. Всё содержание Библии, богатой символической языком, должно быть поэтому переведено в строгую форму высказываний. Гордон Кларк, протестантский консерватор, считает, что символы слишком неопределённы, и в качестве примера приводит символ Креста, о котором у нас выше шла речь. Что именно символизирует крест? — спрашивает Кларк — Любовь Бога? А может быть, гнев Бога? Или ещё что-то? Только высказывания строгой пропозициональной формы, по его мнению, могут прояснить, о чём именно идёт речь.

Как символический язык, так и пропозициональные высказывания, могут сообщать какое-то семантическое значение. Символ, в отличие от пропозициональной формы, передавая спектр значений, требует от слушателя работы воображения — в этом смысле пропозициональные формы понимать гораздо проще. Символ требует соучастия, но зато он может дать гораздо более богатое и личностное понимание реальности. Поэтому надо ответить на критику пропозиционалистов, что символ характеризуется не отсутствием значения, но его изобилием. Очень многие события жизни человека не могли бы быть описаны без использования языка образов и символов: ведь не всё можно адекватно выразить числом и мерой. Мир гораздо богаче, чем можно описать данными статистики и сухими абстракциями, а значит, людям необходим язык побуждающий и вовлекающий. И особенно это важно тогда, когда речь идёт о трансцендентном. Поскольку Бог недоступен для определения или описания, то говорить о нём мы можем лишь через посредство чего-то иного, то есть неизбежно будем говорить с недостаточной чёткостью.

Можно ли заменить библейский язык символа на пропозициональный? Например, Иисус говорит, что он Пастырь добрый. Этот символ даёт нам понять, что Иисус заботится о своих овцах, направляет их на верный путь и защищает от врагов. Предположим, мы решим заменить этот символ пропозициональным описанием. Тогда богатый символ распадётся на фрагменты, и творческая побуждающая сила описания уменьшится. 

Но это не значит, что пропозициональные разъяснения вообще не нужны. На самом деле, если бы не пропозиционально выраженное учение, то легко ли было бы нам увидеть в Кресте символ искупления и манифестацию благодати Бога? Сделав эту оговорку, сразу же отметим, что никакое христианское учение не является настолько буквальным, чтобы никак не задействовать символическое измерение. Доктрины питаются силой символов. 

Некоторые авторы (такие как Ричард Брэйтуэйт), считали, что изобретение символического языка было полезно в какой-то момент для того, чтобы вести речь о проблемах этики; но если искать истину всерьёз, то надо обратиться к прямому исследованию реальности, на которую символы могут только указывать. Уилбур Урбан возражает, говоря, что символ не столько предоставляет человеку некоторую реальность, сколько переносит его внутрь этой реальности. Символическая речь не просто информирует о чём-то и рекомендует некий тип поведения. Они сами являются средствами «различения духов». 

Ян Барбур отмечает, что в религиозном дискурсе речь не идёт просто о рекомендации вести себя так или иначе, призыв одновременно связан с чем-то в глубине самой структуры реальности. «Полезные», по выражению Брэйтуэйта, поступки отражают тот факт, что вселенная устроена таким образом, что вести себя именно так имеет смысл. Если бы понятие истинности было нерелевантно предлагаемым полезным правилам поведения, то, как только это несоответствие истине оказалось бы распознано, они тут же перестали бы быть полезными. 

Не будем забывать и о том, что догматическая христология формировалась на основе метафорических титулов Иисуса, а экклезиология — на основе библейских образов Церкви. Но это влияние, конечно, действует в обе стороны, потому что доктринальное учение может обогащать символы.

Церковное учение говорит о Боге как Отце, Господе, Искупителе — и все эти концепты были сформированы в контексте символики библейского языка. Возвращаясь к вопросу о том, что является гарантией правильной интерпретации символов, надо указать на роль общины верующих, на чистоту сердца, праведность жизни, молитву, Божию благодать. Это всё даёт возможность правильно понимать притчи Иисуса. 

Поэтому опосредованность откровения символами не лишает откровение стабильности и ясности. То есть, возражая на главный аргумент пропозиционалистов, скажем: символы не являются бесконечно податливыми. Человек может либо подчинить себя их власти, либо исказить их в собственных целях. Чтобы не исказить их смысл, надо брать их в комплексе, учитываю как всю смысловую сеть, создаваемую ими, так и опыт Церкви как общины веры. 

Историческая модель и символика

Иногда думают, что историческая модель не может быть благосклонна к символам, потому что символы говорят о вечных и универсальных реальностях, а история конкретна. Это опасение может быть верным, если мы говорим о символах-архетипах, которые отражают чисто природные закономерности. 

Но мы считаем, что на самом деле существует глубокая взаимосвязь между символическим языком и историческим подходом к Откровению. Библейская символика, конечно, использует богатство природных архетипов, но, помимо этого, отражает и историческую память древнего Израиля. Мы понимаем любовь Бога при помощи его значащих действий, и эти символы-дела — не плод вымысла. Жёсткие сторонники модели могут сказать, что история говорит с нами ясным образом, и её смысл вполне может быть понят чисто рациональным рассмотрением событий и на основании природы самих событий. Но символическая трактовка утверждает, что сами события являются символами Божиего присутствия. И это распознание символического значения событий не произвольно, как думают убеждённые сторонники второй модели — лишь благодаря своей символической силе события дают нам осознать себя в религиозном духе. Нельзя путём чисто академического анализа исторических событий понять их религиозный смысл, для этого нужен именно религиозный подход. Откровение — это не физический объект, оно имеет прямое отношение к сознанию понимающего человека, оно не фиксируется какими-то приборами независимо от сознания. Также оно не является чем-то внешне присоединяемым к событию по воле интерпретатора. Смысл события разъясняет литературный текст, описывающий его. Можно вспомнить, что Карл Ранер писал о мире как материальном событии, которое не даёт нам свидетельства о своём конечном смысле; спасительный смысл его обнаруживается за пределами самой профанной истории, в эсхатоне, либо через аутентичную интерпретацию события самим Богом (как это происходит с «официальной историей спасения»).

Но мы не в состоянии, исходя из самих происходящих событий, определить, какой характер они имеют — спасения или осуждения. Профанная история скрывает за занавесом их окончательный смысл, она сама по себе двусмысленна и не определена. Она будет раскрыта в своей окончательной природе лишь на Последнем Суде, который будет не внутренним моментом истории, а общим её прояснением, «снятием занавеса». Но тем не менее профанная история привлекает внимание человека к вопросу веры и спасения — посредством отсылок и знаков. 

Это значит, что символическое толкование может снять много серьёзных возражений против понимания Откровения как истории спасения, о которых мы говорили ранее. 

Модель непосредственного опыта

Что думает о символизме мистическая модель? Разница между ними довольно очевидна: символизм говорит об опосредовании откровения Бога сотворёнными знаками, а модель непосредственного опыта, как видно уже из названия, рассматривает внутреннее мистическое единение без посредников. Символы для сторонников этой школы могут играть только подготовительную роль к особому опыту экстатического рода, опыту, в котором нет никакого содержания кроме неописуемого Присутствия. 

Но надо сказать, что такого рода мистика в своей крайней форме насчитывает не очень много приверженцев. Если мы говорим о великих христианских мистиках вроде св. Ионна Креста и св. Терезы Авильской, то они были очень осторожны в разговорах о непосредственном созерцании Бога. Скорее они были склонны говорить о том, что присутствие Бога вызывает определённые эффекты в душе мистика. Мистические авторы пишут о «вкусе» или «прикосновении» Бога ко глубине души, о любви, изливающейся от Бога. То есть, «непосредственность» присутствия Бога не лишена некоторых ощутимых эффектов. Можно сказать, что эти эффекты воздействия благодати как раз опосредуют встречу.

Карл Ранер, к примеру, говорит об «опосредованной непосредственности». Выражение звучит как парадокс, но имеется в виду, что самосообщение Бога непосредственно, хотя внутренний опыт этого присутствия Бога не может быть осознан, если не опосредован какими-то сотворёнными символами. Это по форме напоминает дискурс Ранера о трансцендентальном и категориальном откровении — они не синонимичны, но и не могут существовать друг без друга, подобно душе и телу, форме и материи. Сам опыт благодати не может быть верно истолкован без использования уже известных символов. 

Диалектическая модель

Теологи этого направления говорят, что Откровение приходит к нам не в форме символа, а в виде Слова Божия. Барт стремился отстоять трансцендентность Бога и поэтому туманность символов, заимствующих своё происхождение их природы или истории, казалась ему неприемлемой в качестве средства Откровения. Также и творчество человека, задействованное в воображении, виделось ему как попытка достичь Бога природными средствами и к тому же, как он считал, это предполагало недостаточность Библии. Кроме того, идея о том, что христианство может иметь общие средства откровения с другим религиями мира, тоже казалась ему совершенно неприемлемой. Барт утверждал, что речь — это не символ, а выражение «Слово Божие» значит, что именно сам Бог говорит. Во всех этих пунктах он резко расходился с Паулем Тиллихом. 

При всём при этом есть и фундаментальные сходства между диалектической теологией и символическим подходом: в обоих случаях есть устремление человека к невыразимой тайне. Оба подхода не принимают в качестве достаточных средств узкие рамки логического дискурса. Оба направления, кроме того, настаивают на свободе самосообщения Бога, защищая эту свободу против гегелевской модели абсолютного идеализма. Обе модели отвергали подход пропозиционалистов, подчёркивая, что для события откровения требуется живой личностный диалог человека с Богом. Здесь же надо упомянуть их обоюдную уверенность в том, что вера и откровение не могут существовать независимо друг от друга. Также оба направления сошлись в том, что факты истории сами себя интерпретировать не могут (вопреки мнению теологов второй модели), и голых данных истории не может быть достаточно для возникновения веры. 

Но у Барта были вполне понятные причины отвергать символический подход. Ему казалось, что Тиллих слишком сильно зависит от идей Фейербаха (ему представлялось, что тиллиховское понимание символа, как бы эманируемого сознанием человека, слишком близко к фейербаховскому пониманию Бога как конструкции, выстроенной человеческой нуждой, и в этом случае символ стал бы проекцией человеческих желаний). Кроме того, он опасался, что вся система сделает Христа «один символом в ряду многих». Но надо на это возразить, что символический подход не ведёт к тому, чтобы поставить Христа в ряд с прочими. Да, есть некоторые представители теологии символа, которые так и думают, но далеко не все. 

Потом, если обратить внимание на то, каким образом, согласно позиции Барта, человек способен принять Откровение Бога, то надо будет отметить, что действие Откровения происходит таинственным и непостижимым образом. Происходит чудо как бы преодоления тварности ума человека. А затем эта Слово Бога, Бога входит в человеческую культуру и повседневную речь, становится её частью, осваивается коллективным сознанием общины.

Но ведь и символ тоже в некотором роде преодолевает законы материального мира благодаря своей гибкости. В ответ на обвинение Барта в «природности» символа можно сказать, что символ, действительно будучи изначально довольно двусмысленным, становится средством откровения только когда он был соответствующим образом интерпретирован. Откровение Бога использует лингвистическое богатство культуры, чтобы быть рассказанным и услышанным.

Модель обновлённого сознания 

Надо сказать, что эта модель лучше всего подходит для символического понимания Откровения. Авторы, принадлежащие к пятой модели, сами настаивают на том, что только символическая коммуникация в той или иной её форме (воображение, метафора, история) может стать средством Откровения. Кроме того, обе модели считают необходимым соучастие человека в событии откровения. Затем, пластичность символа позволяет сообщать весть людям, находящимся в самых разных культурных и исторических ситуациях. Эта универсальность символа немаловажна и для межрелигиозного диалога. 

Выводы

Природные символы базируются на определённом порядке сотворённого бытия, а исторический символизм Библии — на определённых действиях Бога, показывающих его любовь. И эти символы вовсе не так произвольны, как многие думают. Возможности их переинтерпретации довольно ограничены. Тем более что мы говорим не об одном символе, а о группах и целых созвездиях символов, передаваемых внутри христианской традиции. Также и догматы придают символам прочность и стабильность. Надо сказать, что примат символа не отменяет необходимости рефлексивного дискурса и догматических высказываний.

К сказанному можно добавить, что основные символы, которые мы находим в Библии, пополняются символами второго ряда, применяемыми в искусстве и литургии. Сила этих символов выражается в их способности воздействия: когда она истощается, символы второго ряда могут быть заменены на другие, в создании которых будет участвовать воображение, вдохновляемое центральными символами веры. 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded