alexander_konev

Category:

Актуальные вопросы библейской герменевтики

Пропозициональная модель понимания Откровения подчёркивает то, что значение Библии не может быть сведено к тому лишь, что она содержит символы экзистенциального характера. Даже притом, что откровение рождается из эвокативной коммуникации (призыва и побуждения), оно всё же не ограничивается доконцептуальной стадией. В библейские времена евреи и христиане выражали свою веру в конкретных формулах и декларациях исторического характера, а также в доктринальных утверждениях, бывших результатом определённой рефлексии. Если мы не будем доверять пропозициональным утверждениям Библии, то каким образом мы сохраним доверие к событиям и личностям, о которых говорит библейская история? Доктринальный подход, тем не менее, имеет свои ограничения, и должен быть интегрирован в символический метод — ведь истина Библии намного богаче, чем только истина её пропозиционального учения. Бог присутствует своей благодатью в исторических событиях символического характера, которые могут быть правильно поняты лишь с использованием средств символического языка. Надо помнить, что пропозициональные утверждения отражают опыт общин и личностей, передающих другим свою веру: как личную, так и коллективную. Можно сказать, что различные школы и авторы вносили свой вклад в библейскую традицию, размышляя о вере, которая как таковая превышает когнитивные возможности человека. Все свидетельства веры, которые мы находим в Библии, надо видеть в контексте эволюции Народа Божия. Учение о безошибочности, которую любили подчёркивать теологи предыдущих эпох, акцентировало отдельные высказывания, вырванные из их исторического и канонического контекста, и рассматривало истины Библии «атомарно». 

С середины ХХ века библеисты обратили свой интерес к библейской символике, учитывая при этом эволюцию символов. Интересно, что в результате усилилось внимание к тем традициям экзегезиса, которые казались уже ушедшими в прошлое, а именно, к «духовному истолкованию», которое практиковалось Отцами Церкви, а также к lectio divina средневековых монахов, состоявшем в прочтении Библии в свете актуального опыта присутствия Святого Духа. Таким образом в наше время высвечиваются те стороны Откровения, которые направление библейской критики оставляло вне зоны своего интереса. 

Историческая модель, как и пропозициональная, сильно выигрывает, если задействует символическую теологию. Бог действительно открывает себя в истории, но делает он это при помощи событий-символов. Чтобы эти события имели значение для последующих поколений, они должны быть рассказаны таким языком, который бы передавал их спасительное значение. Для того, чтобы выявить эволюцию таких рассказов, историко-критический метод определил последовательные фазы нарративов, основанных на событиях, и в этом достиг значительных успехов, определяя формы, характерные для устной передачи, и двигаясь к окончательной канонической форме нарративов. Благодаря историко-критическим исследованиям удалось установить множественность уровней значения каждого из дискурсов, сохранённых традицией. 

При этом надо избегать двух крайностей. Во-первых, приверженцы историко-критических методов иногда сводят всё значение рассказов к «бесспорным фактам», как если бы литературная символика и интерпретация событий в свете веры были бы чем-то несущественным, а то и вводящим в заблуждение. Но Откровение без этих компонентов было бы неполным.  Другая крайность исходит из того, что символы имеют решающее значение для откровения, а факты якобы несущественны. Но мы знаем, что факты тоже могут быть символами, а в том, что касается спасительного плана Бога, факты имеет гораздо больший вес, чем фантазии о том, что он мог бы совершить.

Самих библейских авторов не слишком заботило то, где проходит линия, разделяющая историю и притчу, или буквальное высказывание и метафору, хотя в некоторых случаях мы видим, что они настаивали на историчности события (например, там, где 2 Петр 1,16 говорит по поводу Преображения). Современные экзегеты, даже вооружённые самыми передовыми средствами анализа, часто бывают не в состоянии определить, с чем мы имеем дело в каком-то конкретном случае. Нам надо помнить о том, что Писание — это религиозный источник в первую очередь, и только во вторую очередь это исторический документ. Мы можем распознать общие контуры спасительного действия Бога и установить некоторые исторические факты, но во многих случаях наше желание достичь большей точности понимания остаётся неудовлетворённым. 

Модель внутреннего опыта в связи с историческими обстоятельствами своего зарождения оказалась подвержена влиянию индивидуалистической психологии и эмпиризма. Поэтому она часто игнорировала различие между опытом и его выражением, а также между творчеством одного гения и плодом социальной и культурной обстановки. Эту модель можно было бы укрепить с помощью более разработанной эпистемологии, учитывающей исторические и культурные контексты откровения. Сабатье и прочие модернисты, а в ХХ веке Тиллих, были правы в осознании того, что символический язык Писаний обязан своим появлением изначальному опыту откровения, а также в том, что такой язык способствовал обретению сходного опыта теми, кто в вере читал священные тексты. Однако, в целом теологи этой модели недооценивали значимость пропозициональных утверждений, которые являются следствием изначальных событий откровения. 

Диалектическая модель подчёркивает то, что способность Библии быть откровением зависит от присутствия и действия Бога в момент её прочтения. Библия может ввиду этого пониматься не столько как послание Бога, сколько как модальность самосообщения Бога. Богодухновенность Писания поэтому — нечто большее, чем инспирация священных авторов. Барт подчёркивал, что Бог через Библию вдохновляет её слушателей. Впоследствии Второй Ватиканский Собор подхватил эту мысль: «в священных книгах Отец, Который на небесах, с великой любовью идёт навстречу Своим чадам и с ними беседует. И в Слово Божие вложена такая сила, такое могущество, что оно представляет собою опору и мощь Церкви, а для детей Церкви — крепость веры, пищу души, чистый и неистощимый источник духовной жизни[1]

Диалектическую теологию можно интерпретировать в духе символической коммуникации: если можно сказать, что человеческое тело является символом личности, то можно также сказать, что Библия является символом Бога. Библия, являясь символом, который вдохновлён самим Богом, выражает действующего Бога. 

Модель нового осознания стремится избегать тех крайностей, к которым склонны прочие четыре модели: объективизации, приватизации, библицизма и сакрализации. Модель говорит, что Бог не является ни только лишь Богом религиозного опыта, ни только Богом священной истории, или только Библии, или же только Церкви. Бога, Господа вселенной, можно искать во всех явлениях жизни и человеческого опыта. Мы не сумели бы встретить Бога в нашей истории без помощи парадигматических событий и их пророческих интерпретаций, которые даёт нам Библия. Библейская история, следовательно, проливает свет на наши труды и надежды. В чём-то подход пятой модели здесь сходен с подходом исторической модели — та подобным образом говорит, что библейская история даёт нам основу для понимания нового содержания нашей жизни. 

Пятая модель подчёркивает гибкость интерпретаций. Читатель, горизонт которого ограничен его современным опытом, обращается к Библии в поисках материала, который мог бы поговорить с ним о его настоящей ситуации. Характер канонического (или классического) текста, как показал Ханс Георг Гадамер[2], состоит в том, что такой текст способен к самоинтерпретации: он может говорить что-то каждому поколению. Диалектические теологи напоминают, что Библия, помимо типичной для канонических текстов способности отзываться на перспективу своих читателей, является также инструментом в руках Бога: она формирует сознание читателей и переносит их в свой собственный горизонт. Таким образом, возникает традиция интерпретации, внутри которой находятся христиане. Христианин принимает ту систему знаков, которую формирует Библии, и которая оказывает влияние на читателя. Хорошо известно, что Библия способна расширить мировоззрение тех, кто принимает её авторитет. Признавая всё это, всё-таки вспомним тезис Гадамера о том, что значение и система знаков классического текста не являются неизменными. Наша задача при чтении канонического текста не состоит в том, чтобы реставрировать те же смыслы, которые были в сознании древних авторов. Мы сохраняем дистанцию, поскольку контекст жизни с тех пор изменился.  И раз мы отличаемся от людей того времени, то и наше восприятие текста будет иным; но это не значит, что интервал времени, прошедшего с момента создания текста, играет исключительно негативную роль. Иногда время может отфильтровать те факторы, которые затемняли смысл текста, в результате чего возникает новая перспектива прочтения и выявляются смыслы, которых ранее не обнаруживали. 

Радикальные изменения мировоззрения обусловливают необходимость герменевтики в том смысле этого термина, как понимают ныне. Актуальный смысл текста имеет отношение как к самому тексту, так и к читателю. Значение текста надо воспринимать в непрерывности этого значения и в связи с традицией толкования — таким образом, что смысл текста, являясь результатом влияния текста на разные поколения, складывается и непрерывно возрастает. Реинтерпретация текста возможна благодаря тому, что существует общий горизонт, служащий связующим звеном между общиной, в которой возник текст, и той общиной, которая читает его в наше время. В случае многих классических текстов общий горизонт обусловлен общностью нашей человеческой природы, а в случае Писания, согласно нашей христианской вере и нашему опыту, существует более конкретная общность. Христиане каждого поколения сознают, что находятся с Богом в том же самом отношении благодати, которое было даровано Иисусом Христом. «Новый и вечный завет», который установил Христос, составляет основу того общего горизонта, который позволяет нам понимать библейские тексты. Церковь, двигаясь во времени, способна высвечивать как новые, так и старые значения символов, историй и учений Священного Писания. 

Чтобы понимать библейские символы, современному читателю нет необходимости отказываться от своей современности, потому что наши собственные горизонты значений вполне могут быть прояснены во встрече с текстом. Историческое сознание, как поясняет Гадамер, отличает горизонт текста от горизонта интерпретатора, и не обязано выбирать только один из них. При помощи творческого воображения человек способен осуществить то, что Гадамер называл «слиянием горизонтов»[3].

    

[1] Dei Verbum, 21

[2] См. Gadamer H.G., Truth and Method, New York: Seabury, 1975, pp. 255

[3] См. Gadamer H.G., Truth and Method, New York: Seabury, 1975, pp. 273

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded