alexander_konev

Category:

О решающем значении языковых форм для схоластического спора об универсалиях

Чтобы понять, почему инициированный Порфирием и Боэцием спор об универсалиях продолжался с неослабевающим напряжением в течение более чем тысячи лет, надо учесть, что схоластика сознательно исходила из языковых интуиций, и в этом был глубокий смысл. Схоластов интересовала реальность, стоящая за словом. 

Вслед за античными мыслителями, впервые обнаружившими тот удивительный факт, что «форма» слова (его принадлежность той или иной категории) предопределяет «форму» того, что выступает в качестве его значения, схоластики сосредоточили свои усилия на реконструкции «онтологических» предпосылок, заложенных в языке с фиксированной субъектно-предикатной структурой, на выявлении тех «априорных» форм, которые становятся обязательными и для любого содержания, коль скоро оно расчленяется в соответствии с категориальной структурой языка. Схоластика решала конструктивную задачу: строила универсум, в котором различие языковых категорий находило предметное воплощение, т. е. было представлено в виде некоторой онтологии.

Был ещё один фактор, который способствовал усилению рационально-теоретических тенденций внутри схоластики, — трансцендентный характер её предмета. Как это ни парадоксально, переключение интереса с исследования реального мира на особый объект, который лежит за границами любого эмпирического опыта, сыграло позитивную роль в процессе становления теоретического мышления. Рассуждения о трансцендентной реальности в принципе не могли опираться на наглядное представление. Если разум не может опереться на показания органов чувств, не может воспользоваться образами, спонтанно возникающими у человека, причастного миру эмпирического опыта, у него остается единственная возможность внести ясность и определенность в запредельный (по отношению к опыту) предмет исследования — расчленить его в соответствии с жёстко заданными рациональными критериями. Не случайно основные теоретические результаты были получены средневековой схоластикой в ходе исследования чисто богословских проблем: проблемы Троицы, бессмертия человеческой души и т. п. 

Итак, за схоластической (в буквальном смысле слова) постановкой вопроса: что в реальном бытии соответствует общим понятиям, — скрывалась очень серьезная теоретическая проблема. Состояла она в том, чтобы наметить пути построения рационального универсума. Очевидно, что мир теоретической онтологии меняется в зависимости от выбора языка, от того, какие логико-грамматические категории берутся в качестве исходного пункта теоретического построения. Каждой категории соответствует своя форма предметности; соподчинение категорий в системе языка определяет тип сущностей, из которых будет состоять данный универсум. 

Поскольку речь идет о построении рациональной онтологии, то соответствие языка и онтологических структур подразумевается с самого начала. Не только реализм, но и концептуализм, и даже номинализм, с этой точки зрения, исходят из предположения об изоморфизме языка и «реальности». Различие между ними состоит в выборе различных категорий, несущих основную онтологическую нагрузку. В проблеме универсалий присутствуют по крайней мере два измерения: одно, связанное с решением задачи построения теоретической онтологии, и другое — вопрос о бытийном статусе общих понятий. 

В споре об универсалиях соединились и переплелись многие линии рассуждения, каждая из которых определялась своей системой базисных оппозиций, зачастую относящихся к разным сферам духовной жизни. Одна из таких оппозиций содержала ключевое для христианского мировоззрения противопоставление процесса творения Богом всего сущего и процесса «тварного» существования в мире сотворённых вещей. Проблема универсалий поэтому обсуждалась в схоластике с двоякой точки зрения: с целью выяснения как роли универсалий в акте божественного творения, так и их функции в человеческом познании. Различения сущности и существования, интуитивного и абстрактного знания, и многие другие вопросы высвечивали в проблеме универсалий комплекс гносеологических проблем. 

Проблемы, с которыми столкнулись участники средневековой дискуссии о природе универсалий, относятся к числу вечных проблем, затрагивающих последние основания и границы человеческого знания. Следует отдать должное проницательности средневековых мыслителей, остро ощутивших проблемную ситуацию, возникшую вследствие применения обычных понятийных средств в качестве инструмента построения знания[1].

Если в обычном рассуждении слова — это посредники, необходимые для указания значений, и внимание фиксируется не на них самих, то в схоластике всякое значение рассматривается в неразрывной связи со словесной формой. Внимание одновременно обращено и на значение, и на слово; при этом очень важные, может быть, самые существенные, аспекты значения предопределяются характеристиками, присущими слову как таковому.

Решающую роль в формировании схоластического метода сыграло убеждение в возможности и достижимости рационального знания о сущем. Это убеждение средневековая философия унаследовала от античности. Важнейшим положением античной философии был тезис о тождестве бытия и мышления, впервые сформулированный Парменидом. Из него вытекало, что бытие познаваемо, более того, абсолютно прозрачно для мысли; поэтому именно мышление, а не какая-либо другая познавательная способность, позволяет человеку соприкоснуться с бытием, схватить суть бытия.

При последовательном проведении этот тезис приводит к постулату, утверждающему, что структура мысли (если последняя истинна) должна в точности воспроизводить структуру бытия. Знание, фиксируемое подобного рода бытийной мыслью, не только описывает реальность, но и воспроизводит способ её членения. Поскольку мысль формулируется в языке, то соответствие между мыслью и бытием выражается в соответствии между способами членения языка и реальности. Как предложения языка состоят из слов, относящихся к разным грамматическим категориям (существительных, прилагательных, глаголов и др.), так и мир строится из сущностей разных типов, связанных между собой отношениями, аналогичными тем, что имеют место между членами предложения, прежде всего между подлежащим и сказуемым. Только знание, копирующее структуру объекта, способно дать полную и исчерпывающую информацию о нём.

 Но если язык расчленён по-иному, чем объект, т. е. одному слову (единице языка) соответствует в объекте не одна, а несколько «частей», или если «часть» не представляет собой, подобно слову, устойчивую структурную единицу, отграниченную от других единиц, а является изменчивым, не имеющим чётких границ образованием, то язык не в состоянии выявить и продемонстрировать структуру объекта. Если язык отличается по своей структуре от соотношений, имеющих место в отображаемой им реальности, то знание, фиксируемое выражениями этого языка, будет создавать искажённое представление о структуре реальности. Его нельзя назвать рациональным в строгом смысле слова, ибо в объекте, который оно описывает, всегда остается не поддающийся языковому выражению, иррациональный остаток [2].


[1] См. В. П. Гайденко, Западноевропейская наука в средние века: Общие принципы и учение о движении, Наука: Москва 1989, 175–178

[2] См. Н. В. Мотрошилова (ред.) История философии: Запад — Россия — Восток. кн. 1: Философия древности и средневековья, «Академический проект»: Москва 2012, 282–283.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded