Александр Конев (alexander_konev) wrote,
Александр Конев
alexander_konev

Categories:

Конкретные взаимоотношения с Другим

Оригинал взят у andrey_gasilin в Конкретные взаимоотношения с Другим
Пожалуй, самым ярким и наиболее важным моментом в сартровской диалектике «Я-Другой» является его анализ базовых форм сексуальности. Основными темами этого анализа выступают любовь, мазохизм, садизм и ненависть. В этом параграфе мы подробно рассмотрим каждый из этих типов.

Любовь

Любовь, очищенная от безличного либидо фрейдизма, выступает у Сартра в качестве наиболее фундаментального модуса бытия-для-другого. В проекте любви отражается базовая структура интерсубъективной диалектики, и от его успеха зависит результат всех производных проектов Я. Любовь у Сартра выступает наиболее характерным способом снятия собственной объективации Я через свободное приятие Другим его (Я) субъективности.

Противоречивость любовных отношений заключается, согласно Сартру, в том, что, представляя собой отношения двух свободных субъектов, т.е. двух равноправных партнёров, они, по сути, не могут быть таковыми. Ведь основа любовной игры, по Сартру, заключается в завоевании самой свободы Другого, его свободного желания выбирать своего любовника в качестве альтернативы всему миру. Субъект требует от Другого признания всей полноты своего бытия и притом признания абсолютно добровольного. Сартр подчеркивает, что речь ни в коем случае не идет о любовном детерминизме, но о свободе, играющей в детерминизм.

Несомненно, здесь есть перекличка и с гегелевской диалектикой Господина-Раба: Я стремится достичь от своего любовника полного признания и установить с ним отношения по модели Господин-Раб, заняв, соответственно, положение Господина.

Однако, по Сартру, в самой сути любовного проекта кроется источник его непременного краха. Ведь «...каждый из любящих требует от другого любви, которая вовсе не сводится к ''проекту быть любимым''...» Чувство, которое связывает любовников, нисколько не устраняет их фактичность. В конце концов, исчерпав всё очарование стиля своего партнёра, они сталкиваются всё с той же случайностью плоти, вызывающей, согласно Сартру, чувство тошноты.

Действительно, несмотря на традиционные мифы влюблённых о «второй половине» и обоюдные заверения о необходимом характере их встречи, никогда нельзя уверенно ответить на вопрос, почему около тебя оказался именно этот человек, именно эта плоть, а не какая-то другая. Таким образом, исходная цель любовной игры, по Сартру, не достигается: овладение свободой Другого не снимает самой фактичности Другого и теряет из-за неё статус выигрыша.

Мазохизм

Страсть к собственному унижению, характеризующая мазохизм, скрывает, по Сартру, довольно нетривиальный проект утверждения собственной объективности. Мазохист сознательно отказывается от своей субъективности, превращая себя именно в предмет для Другого. Его цель — раствориться в инертной целостности объекта, сделаться пассивным предметом манипуляций Другого. Таким образом, Мазохист выбирает решение «от противного»: обнаружив свою объективность перед взглядом Другого, он доводит её до крайности, пытаясь избавиться от беспокойства, вызванного появлением Другого.

Впрочем, и это объяснение оказывается не слишком глубинным срезом феномена мазохизма. Сартр идет дальше, выявляя за этим желанием опредмечивания обходной манёвр субъективности. Суть этого скрытого проекта такова: Я стремится к объективации себя только для того, чтобы встать на точку зрения Другого и рассматривать самое себя как объект, неявно подчёркивая тем самым свою субъективность.

Это предположение подтверждается многочисленными примерами, в которых мазохисты покупают свое унижение за деньги, как товар. Они оплачивают услуги «госпожи», с одной стороны, чтобы стать безвольной игрушкой в её руках, а с другой, — чтобы самим задавать правила собственного унижения. Продажная «госпожа» оказывается здесь в роли объекта манипуляции, и, подчиняя себе тело мазохиста, сама подчиняется его воле.

Итак, проект мазохизма, по Сартру, исключительно двусмысленен. Ведь, объявляя себя жертвой, мазохист, в то же время, оказывается тираном, только тираном неочевидным.

Мазохист добивается своей цели, так как стремится к поражению. Мазохизм изначально — проект неудачи; следовательно, удачной его реализацию можно считать именно в случае неудачи. Однако это явное поражение, которое входит в правила игры и обнажает перед мазохистом его чувство вины, в корне отличается от поражения самого экзистенциального проекта, разыгрываемого в мазохизме.

Дело в том, что вина, по Сартру, всегда предполагает три компонента: «кто виноват», «в чем виноват» и «перед кем виноват». В данном случае, роль «кто» играет сам мазохист, роль «перед кем» — Другой, а «в чем» расшифровывается Сартром как собственное существование. То есть, мазохист стремится сделать себя виновным перед Другим за собственное существование, взять на себя ответственность за него. Налицо явная попытка преодолеть собственную фактичность (т.е. случайность).

Однако проект мазохизма, по Сартру, совершенно нереализуем. Мазохист не может в полной мере ассимилироваться с субъективностью Другого, так как для этого ему требуется стать Другим. Следовательно, и полная объективация самого себя оказывается для него недостижимой: всё равно он продолжает существовать как для-себя. А значит и чувство вины за собственное существование оказывается лишь элементом игры, не позволяющим решить проблему фактичности. Итак, в конечном счёте, проект мазохизма, по Сартру, терпит поражение, которое уже не может быть включено в правила игры. Это поражение самого экзистенциального проекта.

Садизм

Итак, в случае, если первая установка по отношению к другому не достигает своей цели, Я может прибегнуть ко второй установке, которую условно можно назвать «отрицательной». Если Мазохист, как мы видели, занят доведением до крайности своей объективности, то Садист, напротив, стремится преодолеть свою объективность, перенося её на Другого. Заметим, что в садизме наиболее явно совершается диалектическое развитие интерсубъективных отношений, и Сартр выделяет две базовые формы объективации Другого: собственно садизм и ненависть.

Садизм в этой паре представляется более умеренной формой. В нем Я пытается устранить любые проявления субъективности Другого, и подчинить себе саму свободу другого. Единственный способ, который видит Садист для достижения своих целей — это превращение самого тела, самой плоти Другого, в послушный инструмент своей воли.

По Сартру, внешним выражением свободы Другого, превращающим плоть в ускользающий от объективации поток пластических форм, является грация. Она выявляет свободу тела-инструмента Другого и его автономность. Поэтому первая задача Садиста — сокрушить грацию через унижение и прямое насилие, чтобы получить инструментальность тела Другого в свое полное распоряжение. Иначе говоря, главной задачей Садиста является присвоение плоти Другого, её тотальное опредмечивание и подчинение своей воле.
По Сартру, проект садизма является, по сути, провальным. Как проект утверждения собственной субъективности он терпит поражение ввиду того, что признание Другим, низведенным до объекта, автоматически теряет ценность уже ввиду статуса оценивающего. Переводя этот момент на язык гегелевской диалектики Господина-Раба, можно сказать, что Господин, завоевавший признание в качестве Господина, в действительности, имеет дело лишь с иллюзией признания, так как это признание исходит не от равного ему, а от Раба. С другой стороны, для полноценного признания требуется именно то, что отрицалось — отчуждённая свобода Другого. Так во взгляде поверженной жертвы Садист находит все ту же недоступную свободу, которую он оттуда не в силах изгнать, как невозможно по собственному желанию превратить человека в животное. И эта свобода (свобода думать, оценивать и т.п.) сохраняется даже у узника, закованного в цепи, или послушного, словно марионетка, слуги.

Ненависть

Ненависть — это последняя, отчаянная попытка Я избавиться от бытия-для-другого, угрожающего его субъективности. Ненависть, направленная на Другого, означает желание его окончательного устранения, его смерти. Это даже не желание объективации Другого с последующим овладением его плотью, как в садизме. Это абсолютное отрицание самого существования Другого.

Сартр подчеркивает, что желание избавиться от конкретного Другого выявляет желание избавиться от всех Других, т.е. разрушить те границы, которые появляются при обнаружении свободы Другого. Ненависть имеет своей конечной целью абсолютную свободу для-себя, полное отрицание бытия-для-другого.

Но, мало того, что, по здравому размышлению, проект ненависти в его совершенной форме практически не осуществим, ввиду очевидной невозможности представить себе человеческую жизнь в полной изоляции от общества (если, конечно, не обращаться к исключительным примерам отшельничества). Кроме того, Сартр замечает, что «...упразднение другого, чтобы быть переживаемым как триумф ненависти, предполагает явное признание, что другой существовал». Следовательно, для-себя не может избавиться от включенности в свою реальность бытия-для-другого, пусть даже отправленного в прошлое.

Итак, бытие-для-другого «инфицирует» Я безвозвратно с момента обнаружения им Другого и до момента собственной гибели. И упразднение этого модуса бытия, по Сартру, невозможно даже при устранении Другого как плоти. Проще говоря, можно убить своего заклятого врага, но его призрак будет преследовать тебя до самой смерти. Смертельная вражда связывает людей лучше самой крепкой дружбы: друзья могут расстаться, смертельные враги, ненавидящие друг друга всей душой, остаются в интимной связи до гроба.
Tags: Сартр, философия, экзистенциализм
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments